С 7-го февраля на экранах страны можно застать запись спектакля «Мёртвые души» Театра Вахтангова. Что в ушедшей в вечность постановке Владимира Иванова очаровывает, а что вызывает отторжение — рассуждает Юрий Кунгуров.
Репертуар крупного театра с несколькими сценами помимо основной — подспорье для размышлений, какие из спектаклей достойны фиксации на камеру как можно скорее. На площадках Вахтангова идут как работы молодых и зрелых действующих режиссёров, так и живая классика Римаса Туминаса и Юрия Бутусова: оба не так давно ушли из жизни, и, хотя большая часть их работ существует в записи, повторные показы сейчас были бы более чем уместны. Впрочем, и представление ярких спектаклей последних лет — тоже важное событие, каким видится и показ «Мёртвых душ» Владимира Иванова, успешно идущих на главной сцене с 2021-го. Неловко, правда, слышать на вступительном слове к премьере в кинотеатре «Октябрь» фразы команды спектакля о том, что в театр — находящийся, к слову, в десяти минутах ходьбы от «Октября» — якобы почти невозможно купить билеты, и поэтому возможность посмотреть запись важна для широкого зрителя. В действительности это всегда вторичный повод для сохранения спектакля в вечность: первостепенны не завышенные цены и аншлаги, а художественная значимость события. И вот об этом стоит говорить в первую очередь.
Инсценировка, написанная Ивановым совместно с Андреем Тупиковым, представляет собой драматургически неординарный подход к поэме Гоголя. Сюжет о злоключениях Чичикова обычно ассоциируется у зрителей непосредственно с «роуд-муви» с целью реализовать аферу: купить души крепостных с того света. Здесь же первое действие целиком посвящено происхождению и становлению героя, тогда как встречи с помещиками отведены на второй акт. Это решение выглядит игрой с темпом поэмы — ведь «Мёртвые души» и так непросты для сценической адаптации, не отличаются фабульной динамикой. Что не мешает обращаться к этому тексту театральным режиссёрам в диапазоне от Андрея Прикотенко до Николая Коляды. Вместо динамизации сюжета Владимир Иванов, наоборот, свою бричку запрягает неспеша, играя с деталями, мелочами, отдельными фразами из первоисточника. Поэтому и называться постановка изначально должна была «Галопад», отсылая к упоминаемому Гоголем танцу: это не столько сюжетный спектакль, сколько попытка игры в вихри и кружения бесконечного бала, в который Чичиков вовлекает каждого встречного. С возможным обоюдным риском для благосостояния и репутации в обществе.
У Гоголя в поэме представлена галерея лиц и типажей; у Иванова — всего пара актёров, не считая двух дублёров, чьё присутствие не очевидно до появления на поклоне. Это вахтанговские артисты Владислав Гандрабура и Мария Аронова (играющая и в другом спектакле Иванова, «Мадемуазель Нитуш»), по ходу спектакля скоро и лихо сменяющие образы, костюмы и маски. Оба предстают по очереди не только на месте персонажей поэмы — Манилова, Коробочки, Собакевича и других — но и в амплуа протагониста. Так создается образ мира, где даже один человек в круговороте обмана и неискренности предстает все время разным, противореча самому себе. В том числе фигурирует маска а-ля Николай Васильевич, напоминающая о стоящей за всем и над всеми фигуре автора, его ехидной улыбке.
Драматургия взаимодействия образов, помещённых во впечатляющее пространство, по истечении часа просмотра всё ощутимее теряет связь с гоголевским духом при формальной верности тексту. Путешествие Чичикова оборачивается едва не клоунадой, в ходе которой растворяются мрачные, во многом трагические обертона поэмы. Выглядит это примерно так, как если трактовать чисто комедийно «Ревизора», совсем уводя за скобки подлинные ужасы жизни маленького русского городка и равнодушия к простому человеку. Или «Женитьбу», забывая драматичность отнюдь не веселого положения героини. Вот и здесь: словно не погибшие в нечеловеческих условиях крестьяне становятся предметом купли и продажи, а мимолетно упомянутые предметы — рядовая афера.
Напротив, сценография и костюмы Максима Обрезкова — самая яркая сторона спектакля, в лучшие его эпизоды завораживающая, представляющая собой театр тонкой детали: исписанного письменами пола, сияющих зеркал, экстравагантных шляп и туфель. Каскад обменов многословными репликами между двумя артистами выглядит подчас ненужным, сводящим сложное визуальное действие к простоватой схеме — что не отменяет интереса к актёрскому дуэту. Причём, если Аронова играет в стилистике гротеска и вторит визуальной эстетике, то работа Владислава Гандрабуры на контрасте скорее сдержанная, и этим оказывается более любопытной и неожиданной.
Сама по себе идея разложить многофигурное произведение на минимальное число исполнителей не нова, но действенна. Из последних примеров можно вспомнить «Ваню» (2024) Сэма Йейтса: моноспектакль, где Эндрю Скотт перевоплощался во всех действующих лиц «Дяди Вани» поочередно, чередуя ёрническое с приглушённым, обсценную лексику — с высоким драматическим градусом чеховского текста. Подобного интонационного разнообразия недостаёт вахтанговским «Мёртвым душам», при всей феерии костюмного галопада.
