Фильм «Сущность» с Бенедиктом Камбербэтчем (сериал «Шерлок»), российский прокат которого стартует с 20-го ноября, говорит о переживании утраты языком притчи, хоррора и психологической драмы одновременно — и в этом стремлении к многоголосию часто теряет эмоциональную чёткость. Основанный на книге Макса Портера и снятый в мрачной, камерной эстетике, он представляет собой историю о мужчине, который не может примириться со смертью жены. Но путь, по которому его ведёт режиссёр-дебютант Дилан Саузерн, оказывается куда более странным.
«Сущность» (в оригинале «The Thing with Feathers», то есть «Существо с перьями») — фильм, посвящённый теме душевной боли. Но он едва находит язык, способный убедительно о ней рассказать. Опираясь на прозаичную первооснову британца Макса Портера, дебютант Дилан Саузерн выстраивает историю вдовца-художника, который тяжело переживает смерть жены и неумолимо распадается на глазах своих маленьких сыновей. Однако комбинация жанров, образов и метафор, к которой прибегает режиссёр, рождает скорее ощущение неуверенности, чем цельности.
Картина открывается многообещающе. Камбербэтч — единственный неоспоримый плюс фильма — тонко передаёт вымотанность и немоту человека, утонувшего в горе: томный взгляд, вынужденная закрытость, попытки заново обустроить быт после утраты — всё это помогает лучше проникнуться не только внутреннем состоянием героя, но и его печальной историей. А осенняя, приглушённая визуальная палитра и формат 4:3 создают камерное пространство, где хаос внутренний перекликается с хаосом внешним.
Но когда в кадре появляется ворон — оживший рисунок, существо-проводник, воплощение гнева и отчаяния, — фильм стремительно меняет тональность. И здесь возникает проблема: Саузерн старается совместить притчу, хоррор и драму, но так и не находит устойчивого баланса. В первой половине «Сущность» будто бы пытается быть классическим ужастиком — с лёгкими скримерами и пугающей фигурой ворона, — однако эти элементы работают скорее как отвлекающие, чем как усиливающие эмоциональный конфликт. Визуальный образ ворона многогранен по своей мифологической природе — от мудрости до связи миров, от предвестника до оберега, — но в самом фильме эта многослойность раскрывается поверхностно.
Символ начинает выдавливать тему, а не развивать её. Вместо того чтобы обострять внутренний распад героя, ворон постепенно становится подчёркнуто буквальной, слишком очевидной метафорой, лишённой той загадочности, благодаря которой подобные образы работают, скажем, в «Бабадуке» (2014) или в «Истории призрака» (2017). Повторяемость сцен и куцое осмысление стадий горя только делают фильм чрезмерно претенциозным. Тонкие эмоциональные находки — например, моменты, когда отец пытается быть для детей опорой, но терпит неудачи — тонут в подчёркнуто странных, не всегда мотивированных эпизодах. И чем дальше кино заходит на территорию причудливых видений, тем больше теряется драматургическая точка опоры.
Актёры-дети — братья Ричард и Генри Боксоллы — в кадре порой выглядят неуверенно, будто не до конца понимая что и как им изображать. Их сюжетная линия хоть и важна для истории, но по большей части шита белыми нитками.
Саузерн отчётливо пытается говорить о принятии, о способности жить рядом с собственной болью, но за слоями метафор теряется суть, из-за чего картина кажется одновременно перегруженной (особенно короткий экшен-сегмент ближе к финалу) и незаконченной. Полтора часа, которые могли бы стать проникновенным исследованием темы утраты, оказываются пространством нерешительных визуальных экспериментов и недосказанных идей.
Великолепная игра Камбербэтча и несколько действительно цепляющих сцен, тем не менее, не спасают фильм от эмоциональной разобщённости. Он пытается успеть везде и сразу, отчего не оказывается ни по-настоящему страшным, ни по-настоящему пронзительным. Но, возможно, именно в этой внутренней нестройности есть зерно того самого хаоса, вызванного горем, которое режиссёр стремится выразить на экране — пусть и не всегда удачно.
