Начиная с 18-го июня на российских экранах можно застать кинотеатральную версию нетленной «Травиаты» Джузеппе Верди в постановке Дмитрия Бертмана. Дирижер — Александр Сладковский, за режиссуру отвечает Дарья Вендина. Почему заезженный, казалось бы, сюжет нас трогает, и что тут любопытного в контексте взаимоотношений оперного стиля, театра и кинематографа — размышляет Юрий Кунгуров.
В 2019-м в репертуаре Геликон-Оперы появилась «Травиата» в постановке художественного руководителя театра Дмитрия Бертмана, и создание киноверсии спустя несколько лет закономерно. Премьерный показ начинается с заявленной «иммерсивной программы», что в контексте сюжета оперы забавно: на первом этаже киноцентра «Каро 11 Октябрь» — красная дорожка, в то время как на втором наливают шампанское, разыгрывают бриллианты, наводят пышные прически. Атмосфера увеселений вскоре телепортируется на экран, только там действие развернется не в фойе кинотеатра, а на званом вечере в салоне.
Сюжет либретто, которое написал Франческо Мария Пиаве на материале «Дамы с камелиями» Александра Дюма-сына, предстает в постановке Бертмана без кардинальных изменений. В мире фальши и злословия парижского светского общества разгорается искреннее чувство между куртизанкой Виолеттой и молодым человеком Альфредом, сталкиваются социальные предубеждения и настоящие страсти; бурным чувствам — если и не неистовый, то точно трагический конец. Непривычна интонация, что усилено переносом на экран. Это пышная, стилистически довольно жесткая постановка: вульгарному, многофигурному (на заднем плане к живым людям добавляются картонные фигуры) миру салона, у Бертмана выглядящего как обыкновенный бордель, противопоставлен мир загородного дома: буйные краски против стерильного минимализма. Привыкшая к неискренности ее окружения Виолетта не сразу доверится другому человеку, здесь к месту эффектная визуальная метафора: Виолетте понадобится соединиться с Альфредом в пении, чтобы решиться скрыться от дождя, зайдя под общий с ним зонтик, буквально вдвоем против всего мира.
Временами повышенная экспрессивность режиссуры производит комический эффект. Вот служанка Аннина в третьем действии сурово сторожит страдающую в постели Виолетту, та просит подать ей стакан воды — и подразумевается, что это происходит, но мы этого не видим, из-за чего выглядит это как подтрунивание над несчастной хозяйкой; вот после томительного ожидания в дом врывается взволнованный Альфред — и эмоции на их с Виолеттой лицах выглядят, словно они друг друга до жути испугались, как скримера в ужастике. Подобные детали на грани гротеска усилены крупными планами в киноверсии, и они странным образом обогащают интонацию постановки, напоминая о том, как иначе мы воспринимаем оперную стилистику, приблизившись к деталям мимики исполнителей в степени, в какой не смогли бы с первого ряда партера.
Лидия Светозарова в партии Виолетты, Игорь Морозов (Альфред) и Алексей Исаев (Жорж Жермон) демонстрируют не только вокальный блеск, но и способность создать нюансированные драматические образы. Ключевой в плане психологического накала эпизод оперы — сцену и дуэт Виолетты и Жоржа, отца Альфреда, призывающего Виолетту оставить любимого человека во имя чести его семьи — Бертман дает без купюр (в отличие, например, от канонического фильма-оперы Франко Дзеффирелли, где сцена сокращена). Здесь наиболее отчетливо выражена изюминка интонации постановки: сочетание высокого накала чувств с определенной долей китча. Есть, правда, риск, что зрителям в первую очередь запомнятся скорее «вызывающие» решения, такие как пристальное вглядывание Виолетты в чеки, предлагаемые Жермоном (не то оскорбленное, не то любопытное — подразумевалось скорее первое, но деталь выглядит весьма двусмысленно), или нарезание им яблока в такт пению Виолетты.
Примечательна же постановка иным: сочетанием довольно традиционного с точки зрения трактовки прочтения оперы (впрочем, «Травиата» в принципе не та вещь, которая так уж располагает к неожиданным интерпретациям — для них нужно откровенно пойти поперек замысла композитора…) с беззастенчиво открытой эмоцией. Это очень «оперная» постановка в том смысле, в каком мы понимаем оперность: как эстетику широкого жеста, не чурающуюся экстравагантности, старомодности, подчеркнутой театральности, подчас — художественной неестественности. Перенесенная на экран, бертмановская «Травиата» служит иллюстрацией такого представления.
Начало каждой картины здесь предваряет появление на экране пересказа дальнейшего хода сюжета, лишний раз напоминая о превосходстве «как» над «что». Словно перелистывая книжку иллюстраций к «Травиате», зная все наперед, при правильной интонации мы все равно увидим и услышим ее как в первый раз, а знакомые шлягеры прозвучат не утомительно, а уместно и, быть может, даже свежо. В этом смысле бертмановский вариант более чем отвечает ожиданиям.
